Время: 1 августа 2010
Категория: 
Автор: Несколько лет назад автору этих строк довелось побывать в Крыму. Изначально, целью поездки, кроме банального отдыха, было посещение Дома-музея Максимилиана Волошина, расположенного в Коктебеле (п. Планерское).
Когда-то, бегло знакомясь со стихами раннего Волошина и опираясь на свой малый опыт в делах стихотворных, я признал его стихи любопытными, но излишне тяжеловатыми. И только в дальнейшем я внутренне понял и принял волошинский стих – размеренный, торжественный и сдержанно-неистовый изнутри, имеющий свои корни в строе древних песен, стих, сродственный с понятием «стихия».
Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,
Все формы, все цветы вобрать в себя глазами,
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Всё воспринять и снова воплотить.
(1904)
Голубые просторы, туманы,
Ковыли, да полынь, да бурьяны…
Ширь земли да небесная лепь!
Разлилось, развернулось на воле
Припонтийское Дикое Поле,
Темная Киммерийская степь.
(1920)
Именно Коктебель стал для Волошина символическим образом мироздания, в котором воплотились многие «лики земли», а «Киммерии печальная область» - универсальным слепком бытия того смутного времени.
Итак, в Коктебель! Я устремился к своей цели на маршрутке из Феодосии. Рядом со мной обосновалась импозантная, худощавая фигура, одетая во все черное, сверху увенчанная черным беретом, под которым вырисовывалось аскетическое лицо в обрамлении опять же черной с проседью бородки.
«Прямо спецназ какой-то», - подумал я мельком и перевел внимание на двух молоденьких мамаш с детишками на руках, сидящих напротив. Оказались, что они родом из моего родного города Челябинска, отдыхают безмятежно в Планерском и даже не ведают про знаменитого поэта. Впрочем, это незнание нисколько не искажало того очарования, которое производили землячки и совсем еще маленькие земляки.
Но волшебное слово «Волошин» оказало магическое действие на сидящую рядом фигуру, которая тут же развернулась ко мне анфас, прислушиваясь и приглядываясь. Впрочем, через несколько секунд фигура приняла прежнее положение полусонной медитации.
Мимо пролетали желтовато-зеленые от трав и умеренного уже солнца холмы. Приятно смотреть в окно на пробегающие незнакомые просторы.
Вскоре из-за одного из поворотов показался и сам пункт назначения. Въехали в поселок. Ничего особенного: частные светлые домишки за оградой, магазинчики и ощущения недалекого моря, хотя его, как и искомого Дома, видно не было.
Я всерьез решил потревожить «человека в черном» невинным вопросом: «Как можно пройти к знаменитому Дому поэтов?» В ответ человек блеснул внимательным взором, сунул руку для приветствия и представился: «Всеволод Казанский, поэт и революционер».
«Все-таки слово «революционер» слишком закорявисто и не соответствует русскому языку, тем более слову «поэт», - подумал я, робко пожимая творческую руку.
«На конкурс приехали? Произведения когда посылали?» - напористо продолжал поэт, увлекая меня за собой.
«Да, то есть не совсем, просто приехал посетить святые места, припасть, так сказать, к источнику...», - ответил я, следуя в кильватере за революционером, как рыба-боцман за акулой.
«Но, надеюсь, пишите?»
«Грешен, пишу!»
«То-то, я таких распознаю на раз! Это хорошо, что приехали простым экскурсантом, поскольку конкурсантов и так многовато. Пойдемте со мной – увидите светил и заодно поучаствуете в особой прогулке по дому, заглянем туда, куда обычных смертных не пускают. Причем, бесплатно. Это особенно приятно для творческой интеллигенции».
Ошеломленный открывающимися перспективами, но достаточно бодро, я следовал за своим проводником, ведущим еще одного путника по дороге к храму.
Дом, оплетенный зеленью и верандами, увенчанный смотровой площадкой, возник внезапно. Он возвышался над остальным миром, как башня маяка или корабль, застывший на пути между горами и заливом.
Шумел поселковый Арбат, но, как только мы вошли в калитку и попали в сад, окружающий Дом, мир сразу изменился: тень от деревьев, пастельные тона, тихий приветственный говор, неторопливые люди, объединенные неким тайным смыслом. Поэты, писатели, филологи, редакторы и издатели степенно группировались и далее дружно прошествовали в прохладный полумрак Музея.
Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны, взмывающей на берег плоский,
Полынный дух и жесткий треск цикад.
…
Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога…
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
(1926)
В первых нижних комнатах нас ожидали живописные полотна поэта. Пейзажи Киммерии – восточного Крыма, были преисполнены мрачноватым величием, любовью к этим местам и какой-то недосказанностью. Тихо шествовали мы и созерцали.
Наталья Мирошниченко – очаровательная хозяйка, директор Дома-музея провела нас по залам, любезно рассказывая о жизни и творчестве Мастера, попутно отвечая на вопросы, иногда весьма каверзные, некоторые из которых исходили от вашего покорного слуги.
И вот – большая мастерская. Проходим к окнам, оборачиваемся – и встречаемся с мудрым взглядом вечно юной Таиах, матери фараона - единобожника Эхнатона, угодного Богу Солнца Атону.
Повсюду на антресолях плотные ряды книг и журналов на различные темы и на разных языках. На полках же увидел я причудливые корни деревьев и кустарников, их М. Волошин собирал на берегу и называл Габриаками (предположительно – в честь Чербины Де Габриак, поэтессы Серебряного века). Говорят, что некоторые из этих природных творений вдохновляли гостей на свершения, по одной из легенд Дома, именно такой корешок, напоминающий скользящую фигуру, навел Александра Грина на идею создания «Бегущей по волнам».
После осторожного восхождения по скрипучей лестнице на второй этаж, оказываешься лицом к лицу с черными посмертными масками Великих мира былого: Гоголь, Достоевский, Толстой, Пушкин, Петр I. Кажется, что это – стражи неведомым образом охраняющие самое сокровенное место дома – кабинет Волошина, где он творил, частенько спал, скрывался от гостей, где и почил, когда пришла его пора.
В том кабинете меня особенно поразили две вещи: переносная лестница непонятного поначалу предназначения и основательное кресло, больше похожее на просторный трон. Вполне возможно, хозяин любил взбираться по лестнице, чтобы взглянуть на мир в окна, расположенные под потолком, он мог первым встречать утро или подолгу смотреть на море, наслаждаясь тишиной и одиночеством. В кресле же этом поэт любил отдыхать, там он и закончил дни свои. Астма, страсти (в первоначальном значении, как «страсти Христовы», страдания), почти полное пренебрежение к лечению, возвело Волошина на этот эшафот. Две эти вещи: лестница и кресло, стоящие почти рядом, обозначили для меня то единство противоположностей, которыми так богата история России, творчество М. Волошина. Это, если угодно, высокое и низкое, небесное и земное, дух и плоть, белые и красные…
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
(1919)
Поднимаемся на «вышку» - смотровую площадку, и нас сразу же охватывает ощущение простора, легкости и веселья. С одной стороны – бескрайнее темно-синее море, в которое стекают золотистые в лучах солнца, гористые языки суши. С других сторон – отроги Кара-дага. Если встать лицом к морю, то в крайних скалах справа угадывается профиль человека, и этот профиль несомненно напоминает волошинский: кудри, высокий лоб, четкий нос, очертания губ и знаменитая борода. Неизвестно, то ли природа предвосхитила его появление именно здесь, то ли сам Мастер стал соответствовать предначертанию природы.
Смех, непринужденные разговоры, памятное фото на просторе, и, преисполненные неким пониманием, спускаемся мы по внешней лестнице на лужайку перед домом. Именно здесь происходит торжественная часть III Международного литературного Волошинского Конкурса, на участие в котором подали заявки и свои творения более 200 человек из 15 стран мира (за точность не ручаюсь, но именно эти цифры были произнесены). Много было выступлений, стихов и поздравлений, но это уже тема для особого рассказа.
А пока – прощальный разговор в кафе и, до свидания, Коктебель! Ибо – пора домой, суетность ограничивает нас.
До непременной скорой встречи!..
Вслед за Волошиным бродил
Я по Киммерии печальной,
И дух мой тенью изначальной
По складкам сей земли скользил.
Я брал созревшие плоды,
В уста их вкладывал начинку
И никчемушными словами
Людей зазря не изводил!
Примечание: Особая благодарность поэту-революционеру Всеволоду Казанскому. Его имя изменено из соображений конспирации и революционной этики.
Когда-то, бегло знакомясь со стихами раннего Волошина и опираясь на свой малый опыт в делах стихотворных, я признал его стихи любопытными, но излишне тяжеловатыми. И только в дальнейшем я внутренне понял и принял волошинский стих – размеренный, торжественный и сдержанно-неистовый изнутри, имеющий свои корни в строе древних песен, стих, сродственный с понятием «стихия».
Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,
Все формы, все цветы вобрать в себя глазами,
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Всё воспринять и снова воплотить.
(1904)
Голубые просторы, туманы,
Ковыли, да полынь, да бурьяны…
Ширь земли да небесная лепь!
Разлилось, развернулось на воле
Припонтийское Дикое Поле,
Темная Киммерийская степь.
(1920)
Именно Коктебель стал для Волошина символическим образом мироздания, в котором воплотились многие «лики земли», а «Киммерии печальная область» - универсальным слепком бытия того смутного времени.
Итак, в Коктебель! Я устремился к своей цели на маршрутке из Феодосии. Рядом со мной обосновалась импозантная, худощавая фигура, одетая во все черное, сверху увенчанная черным беретом, под которым вырисовывалось аскетическое лицо в обрамлении опять же черной с проседью бородки.
«Прямо спецназ какой-то», - подумал я мельком и перевел внимание на двух молоденьких мамаш с детишками на руках, сидящих напротив. Оказались, что они родом из моего родного города Челябинска, отдыхают безмятежно в Планерском и даже не ведают про знаменитого поэта. Впрочем, это незнание нисколько не искажало того очарования, которое производили землячки и совсем еще маленькие земляки.
Но волшебное слово «Волошин» оказало магическое действие на сидящую рядом фигуру, которая тут же развернулась ко мне анфас, прислушиваясь и приглядываясь. Впрочем, через несколько секунд фигура приняла прежнее положение полусонной медитации.
Мимо пролетали желтовато-зеленые от трав и умеренного уже солнца холмы. Приятно смотреть в окно на пробегающие незнакомые просторы.
Вскоре из-за одного из поворотов показался и сам пункт назначения. Въехали в поселок. Ничего особенного: частные светлые домишки за оградой, магазинчики и ощущения недалекого моря, хотя его, как и искомого Дома, видно не было.
Я всерьез решил потревожить «человека в черном» невинным вопросом: «Как можно пройти к знаменитому Дому поэтов?» В ответ человек блеснул внимательным взором, сунул руку для приветствия и представился: «Всеволод Казанский, поэт и революционер».
«Все-таки слово «революционер» слишком закорявисто и не соответствует русскому языку, тем более слову «поэт», - подумал я, робко пожимая творческую руку.
«На конкурс приехали? Произведения когда посылали?» - напористо продолжал поэт, увлекая меня за собой.
«Да, то есть не совсем, просто приехал посетить святые места, припасть, так сказать, к источнику...», - ответил я, следуя в кильватере за революционером, как рыба-боцман за акулой.
«Но, надеюсь, пишите?»
«Грешен, пишу!»
«То-то, я таких распознаю на раз! Это хорошо, что приехали простым экскурсантом, поскольку конкурсантов и так многовато. Пойдемте со мной – увидите светил и заодно поучаствуете в особой прогулке по дому, заглянем туда, куда обычных смертных не пускают. Причем, бесплатно. Это особенно приятно для творческой интеллигенции».
Ошеломленный открывающимися перспективами, но достаточно бодро, я следовал за своим проводником, ведущим еще одного путника по дороге к храму.
Дом, оплетенный зеленью и верандами, увенчанный смотровой площадкой, возник внезапно. Он возвышался над остальным миром, как башня маяка или корабль, застывший на пути между горами и заливом.
Шумел поселковый Арбат, но, как только мы вошли в калитку и попали в сад, окружающий Дом, мир сразу изменился: тень от деревьев, пастельные тона, тихий приветственный говор, неторопливые люди, объединенные неким тайным смыслом. Поэты, писатели, филологи, редакторы и издатели степенно группировались и далее дружно прошествовали в прохладный полумрак Музея.
Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны, взмывающей на берег плоский,
Полынный дух и жесткий треск цикад.
…
Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога…
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
(1926)
В первых нижних комнатах нас ожидали живописные полотна поэта. Пейзажи Киммерии – восточного Крыма, были преисполнены мрачноватым величием, любовью к этим местам и какой-то недосказанностью. Тихо шествовали мы и созерцали.
Наталья Мирошниченко – очаровательная хозяйка, директор Дома-музея провела нас по залам, любезно рассказывая о жизни и творчестве Мастера, попутно отвечая на вопросы, иногда весьма каверзные, некоторые из которых исходили от вашего покорного слуги.
И вот – большая мастерская. Проходим к окнам, оборачиваемся – и встречаемся с мудрым взглядом вечно юной Таиах, матери фараона - единобожника Эхнатона, угодного Богу Солнца Атону.
Повсюду на антресолях плотные ряды книг и журналов на различные темы и на разных языках. На полках же увидел я причудливые корни деревьев и кустарников, их М. Волошин собирал на берегу и называл Габриаками (предположительно – в честь Чербины Де Габриак, поэтессы Серебряного века). Говорят, что некоторые из этих природных творений вдохновляли гостей на свершения, по одной из легенд Дома, именно такой корешок, напоминающий скользящую фигуру, навел Александра Грина на идею создания «Бегущей по волнам».
После осторожного восхождения по скрипучей лестнице на второй этаж, оказываешься лицом к лицу с черными посмертными масками Великих мира былого: Гоголь, Достоевский, Толстой, Пушкин, Петр I. Кажется, что это – стражи неведомым образом охраняющие самое сокровенное место дома – кабинет Волошина, где он творил, частенько спал, скрывался от гостей, где и почил, когда пришла его пора.
В том кабинете меня особенно поразили две вещи: переносная лестница непонятного поначалу предназначения и основательное кресло, больше похожее на просторный трон. Вполне возможно, хозяин любил взбираться по лестнице, чтобы взглянуть на мир в окна, расположенные под потолком, он мог первым встречать утро или подолгу смотреть на море, наслаждаясь тишиной и одиночеством. В кресле же этом поэт любил отдыхать, там он и закончил дни свои. Астма, страсти (в первоначальном значении, как «страсти Христовы», страдания), почти полное пренебрежение к лечению, возвело Волошина на этот эшафот. Две эти вещи: лестница и кресло, стоящие почти рядом, обозначили для меня то единство противоположностей, которыми так богата история России, творчество М. Волошина. Это, если угодно, высокое и низкое, небесное и земное, дух и плоть, белые и красные…
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
(1919)
Поднимаемся на «вышку» - смотровую площадку, и нас сразу же охватывает ощущение простора, легкости и веселья. С одной стороны – бескрайнее темно-синее море, в которое стекают золотистые в лучах солнца, гористые языки суши. С других сторон – отроги Кара-дага. Если встать лицом к морю, то в крайних скалах справа угадывается профиль человека, и этот профиль несомненно напоминает волошинский: кудри, высокий лоб, четкий нос, очертания губ и знаменитая борода. Неизвестно, то ли природа предвосхитила его появление именно здесь, то ли сам Мастер стал соответствовать предначертанию природы.
Смех, непринужденные разговоры, памятное фото на просторе, и, преисполненные неким пониманием, спускаемся мы по внешней лестнице на лужайку перед домом. Именно здесь происходит торжественная часть III Международного литературного Волошинского Конкурса, на участие в котором подали заявки и свои творения более 200 человек из 15 стран мира (за точность не ручаюсь, но именно эти цифры были произнесены). Много было выступлений, стихов и поздравлений, но это уже тема для особого рассказа.
А пока – прощальный разговор в кафе и, до свидания, Коктебель! Ибо – пора домой, суетность ограничивает нас.
До непременной скорой встречи!..
Вслед за Волошиным бродил
Я по Киммерии печальной,
И дух мой тенью изначальной
По складкам сей земли скользил.
Я брал созревшие плоды,
В уста их вкладывал начинку
И никчемушными словами
Людей зазря не изводил!
Примечание: Особая благодарность поэту-революционеру Всеволоду Казанскому. Его имя изменено из соображений конспирации и революционной этики.
